Кредо «простака» в истории русской литературы
Маска является одним из интереснейших механизмов функционирования не только литературы, но и человеческой культуры вообще. Генетически маска возникла из элементов обряда, сохранив с ним некоторую семиотическую связь и доныне [Леви-Строс 2000, Иванов 2007].
В отношении же Нового времени исследователи выделяют две основные среды бытования маски – карнавальную [Бахтин 1990] и маскарадную [Иванов 2007]. Их отличие определил Вяч. Вс. Иванов: разница между этими явлениями «касается не только социального их использования, соотношения трафаретных и импровизационных форм, но и стилистики образов.
Гротескность, присущая карнавалу в бахтинском смысле, в маскарадных формах придворной жизни сводится к минимуму» [Иванов 2007: 340]. Также этой проблемы касается Л.А. Софронова: по ее мнению, «маскарад в отличие от карнавала не имел примет священного.
Именно в маскарадах маска окончательно превратилась в светский феномен» [Софронова 2006: 344]. Там же исследовательница замечает, что перелом этот случился в России именно в XVIII веке, когда «пристрастие к маскарадам захватило придворную культуру и в России» [Софронова 2006: 344].
Это отчетливо перекликается с идеями Ю.М. Лотмана о функционировании маски в обществе XVIII века по аналогии с театральным амплуа: «Для бытового поведения русского дворянина конца XVIII – начала XX века характерны и прикрепленность типа поведения к определенной «сценической площадке», и тяготение к «антракту» — перерыву, во время которого театральность поведения понижается до минимума [Лотман 2022: 188].
Эти мысли развиваются у Лотмана в общекультурологические размышления о функционировании маски и маскарада в русской культуре рубежа XVIII – XIX веков и их связи с различными моделями взаимодействия художественной и внехудожественной реальностей [Лотман 2022: 100; 197; 343].
Литературная маска «простака» в лирике н.а. львова
Стихотворения Н.А. Львова – явление не менее уникальное, чем его поэмы. Основной особенностью при их характеристике следует считать все то же игровое начало, определяющее для поэтики «Гения вкуса». В малых поэтических формах Львов продолжает следовать своему релятивистскому принципу многомерности художественного пространства, что и реализуется в употреблении им множества масок, как авторских, так и персонажных [Осьмухина 2009: 16].
При этом лирика Львова направлена на предромантические ориентиры, для которых характерно подчеркивание важности понятия искусства как такового. В поэтике предромантизма мы видим, что автор становится важен как никогда, претендуя на статус Гения. Соответственно, повышается и статус произведения искусства как средства общения этого автора с миром.1
Прежде чем переходить непосредственно к рассмотрению реализации литературной маски «простака» в лирике Львова, необходимо в общих чертах определить ее особенности и место в русской литературе XVIII века. На раннем этапе творчества все произведения поэта написаны именно в малых стихотворных формах. Многие потенции львовской поэзии связаны с историей и теорией формировавшегося Львовского кружка.
Но начиналось все еще в годы учебы Львова. В марте-июле 1771 года будущий поэт и еще несколько его друзей-учеников кадетской школы для солдат гвардейских полков, Николай Осипов, Петр и Николай Ермолаевы [Милю-гина 2009: 30], составляют рукописный журнал «Труды четырех разумных общников».
Уже здесь, «несмотря на общую классицистическую ориентацию, ярко проявилась индивидуальность молодого поэта» [Лаппо-Данилевский 1994: 8]. Ранние сочинения поэта написаны в определенном следовании сумароков-ской школе [Гуковский 2001] и отличаются культивированием легкой игровой «У авторов русского классицизма лирическое выражение обязано своей психологической убедительностью не «искренности», т.е. не субъективной правдивости, а правдоподобию изображения, предметом которого является какое-то чувство: лирика здесь является своего рода imitatio naturae.
Правдивость, на которую она претендует, носит универсальный характер, касаясь не индивидуального чувства самого поэта, а человека «как такового» [Клейн 2022: 226]. рефлексии (например, «Во что труды употребить…» или «Хочу писать стихи…») и мышлением в рамках средних и низких классицистических жанров (Львов пишет загадки, басни, эпиграммы, шуточные сатиры).
Впрочем, учитывая, что сам Сумароков во многом являлся разрушителем поэтики классицизма [Серман 1973; Алексеева 2022; Веселова 2022], мы можем говорить и о том, что и его последователи, так или иначе, принимали участие во «взрыве» этого направления изнутри [Курилов 2001].
Далее литературные интересы Львова в области этих малых стихотворных форм, с одной стороны, вполне соответствуют общелитературному развитию таких жанров в России: поэт периодически возвращается в своем творчестве к уже эволюционировавшему в свои более сложные формы классическому жанру басни, который у него остается так же классически правилен и отличается «тщательной литературной отделкой» (ср. с творчеством его друга И.
Хем-ницера, а затем И. Крылова и А. Измайлова). Львов не забывает и об игровой эпиграмме, надписи, занимается переводом из писателей как Нового времени (Расин, Вольтер, Руссо, Прадон), так и античности (Сапфо, Анакреонт).1 Но, с другой стороны, Львов значительно «модернизирует» содержание этих жанров, заметно привнося в них элементы поэтики сентиментализма и предромантизма – несомненно здесь влияние общекультурного контекста и круга чтения писателя, который в это время определяется сочинениями, где раскрывается не схематическое, а личностно-индивидуальное начало в человеке [Лаппо-Данилевский 1994: 13].
Примечательно, что к этому же времени складывается и первый львовский кружок, в котором сразу несколько виднейших писателей развивают идеи новой литературы. Однако, например, Г.А. Гуковский считает, что и «они львовский кружок были в большей или меньшей степени связаны
1 Причем переводы из последнего, объемистые «Стихотворения Анакреона Тийского» в трех книгах, на самом деле, конечно, в основном переводы не произведений древнегреческого писателя, а распространенной анакреонтеи [Салова 2004], но Львов тогда еще не мог этого знать и считал, что переводит именно Анакреонта. с традициями сумароковской школы.
Львов, эрудит, теоретик, ближе всех подходил в своем творчестве к наследию самого Сумарокова. Хемницер принял из рук сумароковцев распадавшуюся басню и возрождал ее, исходя из данных работы Хераскова. Капнист (в 80-х годах) продолжал традицию филозофически-торжественных (лиродидактических)
од» [Гуковский 2001: 196]. Это утверждение представляется нам довольно спорным: все же творческая установка кружка была в большей степени самостоятельной и во многом строилась как раз таки на отрицании классицистической системы (а ведь именно Сумароков, автор «Эпистолы о стихотворстве» как мы помним, был одним из наиболее последовательных русских теоретиков этого), к тому же «именно в кружке сформировалось то направление, которое в истории русской литературы позднее получило наименование «предромантизм»» [Западов 1981:
Кроме того, не менее важно для нас то, что в кружке Львова создается культ «дилетантизма» [Лаппо-Данилевский 2008], порождающий соответствующее отношение и к жанровым формам – «поэт-дилетант», как образ автора, «намеренно создаваемого в художественном тексте» [Лаппо-Данилевский 2008:
67], может делать в пространстве произведения все, что ему заблагорассудиться и создавать какие угодно стихотворные формы, так как он заранее признается в своей «теоретической несостоятельности» ввиду собственной «глупости» (разумеется, маски). Наиболее последовательно такую философию дилетантизма под маской «простака» проводил в своем творчестве, как мы уже не раз говорили выше, именно Н.А. Львов.
При этом у Львова она удачно сочетается и дополняется категорией «литературной домашности» [Гений вкуса 2008: 158], расширяющей объемы вседозволенности, так как создается иллюзия текста, обращенного к узкому кругу друзей / родственников и не предназначенного для широкой аудитории, всеобщего критического суда.
Львовский поэт — уже не одический оратор [Тынянов 1977], а внешне — только «внутрисемейный певец». Соответственно мы можем говорить и о развитии содержательной структуры произведений, в которой, что характерно для становящихся в том числе и в творчестве Львова поэтик сентиментализма и предромантизма, тематический акцент переносится с внешнего на внутренний мир человека [Пашкуров 2004: 39].
Литературная маска «простака» в поэмах н.а. львова: эволюция и типоло гическое многообразие
Лироэпическая структура поэм является, как нам кажется, одной из важнейших составляющих развития масочного принципа. Именно в лироэпике становится возможным соединение на жанровом уровне авторского нарративного и лирического типов развития внутренней формы произведения (Львов, в частности, играя под маской «простака» в своих поэмах, как мы увидим далее, «овеществил» этот принцип, «понял» его буквально и выявил как сочетание стиха и прозы [Орлицкий 2001]).
При этом, учитывая, что поэма является одним из ведущих жанров русской литературы XVIII века, мы видим самые разные ее трансформации и, следовательно, самые разные способы раскрытия авторского начала. Так, например, в дидактической «Феоптии» Тредиаковского развивается принцип изображения автора как наставника читателя, вполне ясный морализаторский тон.
Традиционный для классицистической одичности «высокий» и несколько отстраненный автор свое полное воплощение получает в историко-героической поэме: ломоносовском «Петре Великом» и «Россиаде» Хераскова [Серман 1973; Пашкуров, Разживин 2022]. Между тем, игра начинает разрушать твердые принципы подобной поэтики и в «Игроке ломбера», «Елисее…» В.
Майкова начинает прорываться активное игровое [Гуковский 2001: 184] масочное начало, притом, что для нас особенно важно, начало это по своему характеру явно «простодушное» и утрированно-сниженное – такой тип письма будет активно существовать вплоть до «Опасного соседа» В.
Пушкина и филимоновского «Дурацкого колпака» — определенный «ложный» автобиографизм здесь своеобразно сочетается с мифологической детализацией. Подобную картину, но в гораздо менее концентрированном виде мы наблюдаем и в «легкой поэме» — в «Душеньке» Богдановича функционирует уже маска соответствующего ненавязчивого «простоватого» автора, который пишет произведение, как он сам заявляет во вступлении в поэму, только для собственного удо вольствия.
В целом же, при отходе от классицистических норм, поэма становится более открытой для игры и масочности, в предромантической поэме авторская маска получает огромные потенции для своего развития и функционирует в ряде разных своих модификаций – от образов фольклоризованных бардов (как русских («народная» богатырская поэма предромантизма – произведения Карамзина, Радищевых, Державина, и др.
[Разживин 2001]), так и «зарубежных» (оссианические опыты русских предромантиков, например, «Картон» Капниста [Левин 1980])). Гармонично вливается в эту систему и поэмное творчество Львова, в котором принцип масочности представляется одним из смыс-лообразующих узлов.
Перу Н.А. Львова, как известно, принадлежат три поэмы. Это «Русский 1791 год. Зима», «Путешествие на Дудорову гору» и «Добрыня». Впрочем, что характерно для всего львовского творчества, трудно дать этим произведениям однозначную четкую жанровую дефиницию, «поэмами» мы будем их называть вслед за уже сложившейся историко-литературоведческой традицией [Западов 1971, Лаппо-Данилевский 1994, Милюгина 2009] и исходя из их объема.
Все львовские поэмы значительно отличаются друг от друга. Различия эти проявляются практически на всех уровнях текста, и на этом следует остановиться подробнее.
Они делали экономику страны. дмитрий львов
Экономисты милостью Божьей: Дмитрий Львов
Дмитрий Семёнович Львов (1930 – 2007) прошёл путь от научного сотрудника, исследователя проблем НТП до академика-секретаря отделения экономики РАН, крупного учёного, мыслителя, одного из ярких представителей современной «русской идеи», сумевшего предложить в тяжёлые для нашей страны времена альтернативное видение её развития. ©
С этим выдающимся русским учёным мне довелось не просто общаться, а дружить и работать в течение сорока лет. Знакомство наше произошло в 1966 году, когда на заседаниях отдела политэкономии Института экономики Академии наук СССР обсуждалась подготовленная мною докторская диссертация. В этих дискуссиях принимал участие и только что появившийся в институте кандидат экономических наук Дмитрий Львов. Работал он в другом отделе, но проявил интерес к исследованию, поддержал его и высоко оценил. Такая позиция была особенно ценна для меня, ведь в то время шла жестокая официозная критика моих публикаций, поскольку в них обосновывалась необходимость использования рыночных механизмов при реализации принимаемых народно-хозяйственных планов.
Позже мы неоднократно встречались с Дмитрием Семёновичем на многочисленных научных конференциях и семинарах и обменивались суждениями о развитии экономической науки. Потом наши встречи стали эпизодичными, поскольку я уехал в Сибирское отделение АН СССР. Там три года работал в Институте экономики и организации промышленного производства.
Но судьбе было так угодно, что мы с Дмитрием Семёновичем без взаимного согласования по приглашению академика Николая Прокопьевича Федоренко в 1972 году оказались в Центральном экономико-математическом институте АН СССР. С этого времени начинается новый этап совместной плодотворной работы. Я, возглавляя отдел экономических проблем природопользования, занимался экономической (денежной) оценкой природных ресурсов, исчислением природной ренты и обоснованием путей ресурсосбережения. Дмитрий Семёнович исследовал проблемы оценки экономической эффективности освоения достижений научно-технического прогресса, инвестиционных проектов и механизмов их реализации. Как видим, наши исследования были не только тесно взаимосвязаны, но и обусловливали их непосредственную взаимозависимость, поэтому и проводились они при совместном поиске путей повышения социально-экономической и экологической эффективности развития общественного производства.
Кроме того, в течение 7 лет мы вместе работали по совместительству в учебном институте «Завод-ВТУЗ имени И. А. Лихачёва». В этом уникальном учреждении по инициативе его генерального директора, Героя Социалистического Труда Павла Бородина был создан специализированный факультет по управлению промышленным производством. На нём в течение двух лет обучались все ведущие специалисты огромного предприятия, уже имеющие высшее техническое образование, но получающие в результате обучения второе (экономическое).
Дмитрий Семёнович здесь заведовал кафедрой «Экономика промышленности», а я читал собственный спецкурс «Конструктивная политэкономия социализма», основу которого составлял системный подход к решению крупномасштабных социально-экономических, научных и технических проблем. Близость наших научных позиций была обусловлена убеждением в том, что национальное богатство страны есть не что иное, как материализованный труд и рента от использования её природно-ресурсного потенциала.
Личный большой вклад в развитие экономической науки профессора Д. С. Львова, с 1987 года – члена-корреспондента АН СССР, а с 1994 года – академика РАН состоит в следующем. Он исследовал самые важные, можно сказать, болевые аспекты причин и следствий «реформирования» экономики Российской Федерации, проводимого по указаниям Международного валютного фонда и непосредственно США. Это реформирование представляло собой по существу внешнее управление нашей страной с целью лишения её экономического и политического суверенитета.
О собственности
«Реформаторы», затеявшие в 1990-ые «шоковую терапию», были убеждены, что именно переход контроля над ресурсами в руки частных лиц – решающее условие обновления системы хозяйственных мотиваций и возрождения предпринимательства, свободного от государственного диктата, условие повышения эффективности производства. Полемизируя с ними, Дмитрий Львов показывал, что «история человечества не доказала преимущества одной формы собственности над другой». Он приводил в качестве примера результаты производственной деятельности в энергетических отраслях за полтора десятилетия, когда в них были произведены институциональные изменения:
«Посмотрите на Газпром, выработка на одного человека упала в 1,8 раза. Или взять обновление фондов. В 1990-е годы этот коэффициент составлял 8,6 процента, а в 2005 году – 2,2 процента. Сходная картина в электроэнергетике».
Академик Львов критикует распространённое в либеральной печати превозношение значения «чувства хозяина» применительно к предприятию, особенно крупному, стремление создать для него наибольший простор. Истинной сферой воплощения этого чувства является разве что семейное хозяйство, в которой хозяин выступает полным и безусловным распорядителем имущества. Иное дело – существующая на договорной основе «контрактная экономика» (этот термин учёный считает более точным, чем «рыночная экономика», «которая, строго говоря, является такой же утопией, как и высшая фаза коммунизма»). В ней крупные предприятия дееспособны лишь в силу разделения имущественных прав на вещные и обязательственные, лежащие в основе корпоративной формы. Вещные права, то есть права на активы, принадлежат самой корпорации, а обязательственные права – её акционерам, которые, взятые по отдельности, реально являются не собственниками, а лишь вкладчиками своих средств.
Если какое-либо лицо получает возможность распоряжения имуществом предприятия в своих частных целях, это всегда оборачивается убытком для предприятия. Функционирование последнего несовместимо с такого рода «хозяйствованием», однако именно оно получило широкое распространение на российских предприятиях и стало одной из главных причин их плачевного состояния в начале реформ.
Об источниках национального богатства
Каждый грамотный экономист помнит фундаментальное утверждение английского экономиста Уильяма Петти (1623-1687) о том, что «труд – отец богатства, а земля – мать его». Многовековая практика подтвердила гениальную оценку этого учёного. В современных экономически развитых странах основную массу совокупного чистого дохода приносит труд. А в России? Несмотря на то, что заработная плата в нашей стране стала одной из самых низких в мире, фонд оплаты труда является главной составляющей налоговых доходов (около 70 процентов их прямо или опосредованно связаны с этим фондом). Возникает непостижимый парадокс: самый угнетённый фактор производства – труд – создаёт основную часть дохода России. Как такое может происходить?
На самом деле это результат искажённых пропорций между первичными факторами производства. Основной вклад в прирост ВВП вносит не труд и даже не капитал, а рента – доход от использования земли, территории страны, её природных ресурсов, магистральных газопроводов, средств сообщения (транспорт и современные средства связи), монопольного положения производителей важных видов продукции, пользующихся повышенным спросом на рынке. Вклад же труда не превышает 5 процентов, а капитала – 20 процентов. Но в том-то и дело, что около 75 процентов рентного дохода было «приватизировано»! То есть практически ренту украли у государства и общества. В результате произошла сверхэксплуатация труда, беспрецедентное социальное расслоение.
Об оплате труда
На недовольство, высказываемое работниками практически всех отраслей хозяйства, недопустимо низкой зарплатой собственники и либеральные идеологи отвечали заранее заготовленной фразой: «Как работаете, так и получаете, ваша производительность труда в 5–6 раз ниже, чем в США».
На этот явный обман непревзойдённый полемист и аналитик академик Дмитрий Львов нашёл достойный ответ. Он доказал, что заработная плата российских трудящихся на самом деле в 14–15 раз ниже, чем у американцев. Исходя из этого сопоставления, он делает единственно правильный вывод о том, что наши трудящиеся получают низкую оплату труда «не вообще», а недопустимо низкую по отношению к их производительности труда.
В подтверждение своего вывода Дмитрий Семёнович приводит следующие данные: «На один доллар часовой заработной платы среднестатистический российский работник производит в 3 раза больше валового внутреннего продукта, чем аналогичный среднестатистический американский работник».
Трудно преодолимый разрыв между нашей низкой производительностью труда и ещё более низкой заработной платой возник не сейчас – диспропорция сформировалась ещё в советское время. Однако за годы реформ это отставание не только не было ликвидировано, но и заметно усилилось. Доля нашей заработной платы в приросте низкой производительности труда в России не идёт ни в какое сравнение с аналогичной долей в приросте производительности труда в западных странах!
В процессе реформ мы осуществили либерализацию всех факторов производства за исключением одного, определяющего, – труда, а более точно – заработной платы. В результате наш наёмный работник вынужден теперь обменивать свою нищенскую зарплату, которая в реальном исчислении оказалась намного ниже советской, на продукцию и услуги, цены на которые вплотную приблизились к так называемым мировым, а во многих случаях их уже перешагнули. Однако такой неприглядный результат можно было упредить.
Как подменили идею реформы
Дмитрий Львов неоднократно утверждал, что у российской экономической науки была основополагающая идея на стыке реформ (альтернативная уже осуществимой). Она сформировалась в конце 70-х – начале 80-х годов в крупномасштабных исследованиях по Комплексной программе научно-технического прогресса, в которой участвовали ведущие специалисты страны. Суть ее заключалась в том, что главной диспропорцией, сдерживающей экономический рост и отрицательно влияющей на качество экономики, является недопустимо низкий уровень заработной платы наёмных работников. Причём низкой не вообще, а низкой относительно нашей более низкой, по сравнению с ведущими западными странами, производительности труда. Главный исходный замысел реформ должен был состоять в повышении оплаты труда при поддержке её крупномасштабным структурным манёвром по переориентации экономики на научно-технический прогресс, развитие потребительского сектора. Подъём оплаты труда рассматривался рядом учёных не как отдалённое следствие, а как ключевая предпосылка реформы.
Ликвидация диспропорции в оплате труда развязала бы многие узлы в экономике. Только на этой базе сыграли бы позитивную роль меры по либерализации экономики и преобразованию отношений собственности. Но случилось иначе… Был запущен механизм, действующий в прямо противоположном направлении. Центральная идея реформы была подменена, первоначальный её замысел табуирован. Ссылками на объективные сложности переходной экономики и тяжёлое наследие социалистического прошлого власть предержащие прикрыли свои тактические просчёты и неудачи. Но они скрыли и куда более важные вещи – в первую очередь то, что с самого начала курс реформ вступил в разительное противоречие с их первоначальным замыслом, выношенным годами исследований отечественных учёных.
Дмитрий Семенович отдавал себе отчёт в том, что реализовать этот замысел сейчас, когда производство значительно сократилось и система управления экономикой сведена до минимума, намного труднее. И, тем не менее, он настаивал на том, что возвращение к нему сейчас – единственный выход. По его мнению, реформа оплаты труда и рост доходов населения имеют приоритетное значение даже перед преобразованиями в таких сферах, как инфраструктура, энергетика и транспорт.
О налоговой системе
Дмитрий Львов, пожалуй, один из немногих известных учёных, которые решение макроэкономических проблем увязывали с необходимостью социальных реформ. Он считал недопустимым, когда за счёт экономии на питании идёт оплата «коммуналки». Никто, кроме него в академической среде так часто и настойчиво не выступал за решение проблемы бедности. Исходное условие решения этой проблемы, доказывал Дмитрий Семёнович, – немедленно начать реформу по увеличению зарплат и пенсий. Среднюю зарплату нужно повысить в 2 – 3 раза. Ещё в 1987 году ЮНЕСКО установило нижний её порог – 3 доллара в час. Учёные и экономисты доказали: если человек зарабатывает меньше, он выпадает из нормальной среды производства и потребления.
Академик Львов предлагал Государственной думе принять закон о переходе от плоской шкалы подоходного налога на прогрессивную. Граждане с доходами ниже прожиточного минимума (по данным Госкомстата, их в стране насчитывалось свыше 20 процентов, на деле – было больше) вообще не должны платить подоходный налог. Богатые бы платили тем больше, чем выше доходы. Так принято во всём мире.
Второй способ, предложенный учёным, – изменение налогообложения добычи природных ископаемых. Фиксированный налог на них (экономисты называют его абсолютной рентой) во всём мире устанавливают, ориентируясь на худшие, самые невыгодные условия добычи. Мы же поступили наоборот и потеряли миллиарды долларов доходов для казны. Это только два способа борьбы с бедностью из многих, предложенных академиком Львовым. А в том, что с ней необходимо бороться, у него не было никаких сомнений: ведь она опасна не только для отдельных людей, но и для экономики страны, её будущего.
Стратегическое оружие России
Академик Дмитрий Львов предлагал предусмотреть «близкое к 100-процентному» перечисление в доход государства ренты от природоэксплуатирующих областей. Вот тогда бы мы имели реальную возможность резко снизить издержки на отечественные товары, повысить их конкурентоспособность и начать реальную борьбу за вытеснение с нашего внутреннего рынка импорта. Это создало бы дополнительные стимулы к более полной загрузке простаивающих мощностей. Начался бы экономический рост. Увеличились бы налоговые поступления в бюджет. Появились бы дополнительные возможности для роста заработной платы.
«Россия – это мост между странами и цивилизациями. В этом предопределении наше огромное преимущество, – был уверен Дмитрий Семёнович. – Северный морской путь, ледоколы, Транссиб – вот куда надо употребить деньги, собранные на природной ренте. Оживить надо этот край! Вот наши национальные проекты! Возьмётся за это частный бизнес? Если будут государственные гарантии – с дорогой душой. Но тогда государство должно снять с бизнеса тяжёлые, а самое главное, неэффективные ограничения в виде социального налога, НДС, часть налога на прибыль. Убрать обложение новых инвестиций – и дело пойдёт. Будут действовать мощные стимулы к развитию производства, к вложению инвестиций в наше российское предприятие. А самое главное – затраты на производство отечественной продукции сократятся по промышленности в среднем в два раза, а, следовательно, наша продукция станет более конкурентоспособной не только на внутреннем, но и на мировом рынке.
А так называемые выпадающие налоги, в основном акцизного характера, мы сумеем с лихвой перекрыть рентными платежами: за используемые природные ресурсы, за сверхдоходное имущество и капитал наших наиболее состоятельных граждан. Лучше станет всем.
Можно предположить, с каким энтузиазмом подобная акция была бы поддержана большей частью населения нашей страны. Вот тогда бы и началось настоящее инновационное развитие нашей экономики, которое без мощной психологической поддержки народа вообще вряд ли возможно».
Нельзя не согласиться с учёным в том, что современная либеральная элита не не может, а скорее не хочет понять, что налоги на заработную плату должны быть исключены, а главную нагрузку должна взять на себя рента. «Это, – пишет академик, – принципиальный вопрос не только реформ, но и самого существования России».
Предложения академика Львова о коренном совершенствовании существующей системы налогообложения имели важное значение для экономической науки и практики. Впервые были расставлены точки над «i». 70 процентов налоговых поступлений прямо или опосредованно связаны с фондом оплаты труда, и это – при той ситуации, что заработная плата в России является одной из самых низких в мире. Чему же удивляться, что федеральный и консолидированный бюджет государства столь скудный, что у государства нет средств на инвестирование экономики, науки, образования, решение социальных задач, поддержание недееспособной части населения – пенсионеров, инвалидов и детей…
В этих условиях все разговоры либерального правительства о модернизации экономики страны и повышении жизненного уровня народа, на мой взгляд, нельзя расценивать иначе, как демагогию.
Академик Львов разработал теорию использования природных ресурсов в интересах всех членов российского общества. Радикальное его предложение состоит в необходимости обеспечения «реализации верховных владельческих прав общества на природные ресурсы». По мнению Дмитрия Семёновича, это возможно сделать посредством обращения рент от использования природных ресурсов «в общественные доходы в форме специального фонда общественных финансов, составляющих чистый доход общества, в котором все его члены должны иметь равную долю».
С переходом к преимущественно рентной системе налогообложения российская экономика постепенно начнёт превращаться в социально ориентированную, разворачиваться в сторону человека, его нужд и чаяний.
Опорный слой нации
Будучи русским православным учёным, Дмитрий Львов был убеждён, что ключевым моментом в понимании духовных начал российского общества, его скрепляющим стержнем являются соборность и личностное стремление к общности социально-экономической жизни. Российский коллективизм, утверждал учёный, всегда являлся защитной реакцией от разрушения исторически сложившегося уклада жизни русских людей, его истинных ценностей, от навязывания чуждой для народа морали – возвышении материального и личного над духовным и общим.
Академик Дмитрий Львов был инициатором становления новой – нравственной – экономики. Он был убеждён, что именно такой тип экономики способен резко снизить потери от отвлечения ресурсов в пользу разного рода теневых и криминальных структур. Справедливо считал, что разграничение прав собственности поможет устранить безнравственные и антиобщественные явления в сфере бизнеса. Он видел выход из критической ситуации в экономике и обществе в том, чтобы создать «мощный фундамент сдерживающих общество нравственных аксиом по типу и в развитии основополагающих заповедей Бога нашего – Иисуса Христа. Только на этой основе может быть выстроено здание социально справедливой и эффективной экономики».
Академик Дмитрий Львов не был кабинетным учёным. Он не только выступал с докладами на научных конференциях, но и общался с производственниками. На протяжении всей своей творческой жизни читал лекции студентам, издавал учебные пособия, участвовал в образовательных программах по радио, телевидению, на заседаниях Госдумы, Совета Федерации, в министерствах и ведомствах, в правительстве РФ.
Он ушёл из жизни, оставив ныне живущим и будущим экономистам огромное научное наследие, веру в великое предназначение нашей страны и её историческую миссию.
«Как это ни покажется парадоксальным, – писал он в последние годы своей жизни, – взоры многих людей на земле устремлены сегодня к России. Именно к нашей великой стране, униженной и оскорблённой, разорённой недальновидными политиками и мародёрами от науки. Но сохранившей огромный потенциал для возрождения, свой притягательный, хотя и не понятый многими образ страны, способной в период тяжелейших испытаний Судьбы в очередной раз преподнести миру неожиданное развитие событий, новое видение перспективы».
Он был убеждён, что вдохновляющий образ перспективы невозможен без ясного представления о наборе тех возможностей, которые помогут России подняться с колен и снова занять место в ряду ведущих стран мира. Именно поэтому, убеждал Дмитрий Львов, мы должны сделать ставку на интенсивное формирование опорного слоя нации. Это тот слой, для которого творчество и созидание является исходной нормой жизни, а не только и не столько средством существования. В подлинном смысле слова – это Мастера, создающие научные школы, передающие людям новые знания, обучающие их новым профессиям; производители редких продуктов; подвижники, поддерживающие и восстанавливающие здоровье людей; хранители духовных и культурных ценностей народа; работники, способные творить и созидать, а не только перераспределять уже накопленное. Дмитрий Львов относил к Мастерам и нашу военную элиту.
Этот «слой нации, интересы которого неразрывно связаны с интересами развития государства Российского» и обеспечит технолого-экономический и духовный прорыв нашей страны в новом тысячелетии.
Михаил Лемешев
доктор экономических наук, профессор, академик РАЕН
© «Файл-РФ»
Метки: 20-й век, 60-е, 90-е, бедные и богатые, биографии и личности, идеология и власть, капитализм и либерализм, мужчины, налоги и офшоры, народ и элиты, наследие, наука, национальная идея, нефтегазуголь, развал страны, ресурсы и сырьё, реформы и модернизация, россия, русские и славяне, современность, социализм и коммунизм, справедливость, ссср, уровень жизни, ученые, экономфинбиз
Характеры «простушек» в пьесах н.а. львова
С одной стороны, здесь типичная ярмарочная переброска словами, с другой же – отсылка к традиции общения шутов с царскими особами. В итоге, именно Вахрушу Офицер доверяет курьерскую депешу. Таким образом, скрывающийся под маской «простака-балагура» герой оказывается (как и в случае с Янькой) наиболее рациональным среди всех в отдельно взятой ситуации.
Продолжая разговор о проявлениях маски «простака» в «Ямщиках на подставе», следует сказать и об отдельно выделяемой в драматургии Львова темы женского простодушия. В данной пьесе единственной героиней и, соответственно, единственной претенденткой на звание носительницы маски является Фадеевна.
Однако выраженность черт маски «простушки» в данном случае сведена к минимуму, как, в принципе, и весьма слабо прописан сам этот образ. Жена Тимофея предстает здесь, по сути, типичной женой из фольклорных сказок и былин. Это подчеркивается как минимальным количеством монологов от ее лица, так и их характером.
Если в речи остальных героев из числа основных практически в равном количестве представлены и прозаические, и стихотворные элементы, то основной вклад Фадеевны в речевую структуру — это лишь несколько строк, да и то в «подпевке». Возможно, это связано с несопоставимой даже во времена Львова ролью в театре женских и мужских образов.
В большинстве своем, наиболее сложными и подробно выписанными были характеры мужских героев. Женские же отставали от них даже в эпоху романтизма. Во многом, лишь Островский в середине XIX века смог впервые вывести женский образ на первый план наравне с мужскими. Эта же линия прослеживается в «Парисовом суде», даже несмотря на то, что здесь количественно женские образы равны мужским.
Ни Юнона, ни Минерва, ни Венера оказываются не способны поменять жанровую тенденцию. Все они оказываются, по сути, готовыми моделями, масками, прикрывающими пустоту. Автор, при этом, намеренно утрирует классицистическую аллегоричность и буквально реализует представление о каждой из богинь:
«Юнона в наряде богатой купчихи, кокошник с павлиными перьями, в колеснице, которую везут две нимфы, хвосты павлиные» [Львов 1994: 295], «Минерва, одетая в куртке, юбка коломенковая, по ней портупея, а вместо сабли циркуль, на голове шишак; за нею последователи с глобусом, с телескопами, а прочие другие с бердышами, с щитами, полукругом по другую сторону дуба» [Львов 1994: 297].
Льишь Венера остается у Львова предельно «настоящей: Слышен плясочный напев, флейты и голоса. Прежние и Венера. Венера (отгоняющая своих служащих При заявленной самой Венерой собственной «простоте»: Я премудрость почитаю, Издали, как божество; Но быть мудрой не желаю,
Скучновато ремесло [Львов 1994: 300] — она, в итоге, и выигрывает спор, оказавшись расторопнее своих сестер. В финале же мы видим истинную, по мнению автора, сущность соперниц Венеры: «Последователи обеих богинь тоже повторяют хором и из смешения «как плох!» и «куда как так» выходит, что наседки раскудахтались» [Львов 1994: 306], Меркурий и Венера Им, богиням полновесным, Как животным бессловесным, Дал судьею пастуха [Львов 1994: 307].
В данном случае дополнительно акцентируется внимание на бурлеске как основе всей пьесы. Парис одновременно выступает в двух ипостасях, которые, по мнению героинь, во многом являются взаимоисключающими, то есть реализующими масочный принцип сосуществования в пределах одной системы как минимум двух разных инстанций.
Вышесказанное в отношении всего «героического игрища» обозначил в завершение сам Парис: (обращаясь к богам) Стыдно вам, сынам небесным, Что под носом вашим честным Вышла эдака чуха! [Львов 1994: 308].
Если в «Ямщиках на подставе» четко выражена программная нацеленность и продуманность всей структуры произведения, то здесь автор снова скрывается под маской дилетанта, возвращаясь к доминирующим во всем львовском творчестве принципам.
Сразу в двух пьесах Львова мы видим преобладание именно персонажных, а не авторских масок. Если в комедиях, «Ямщиках на подставе» и «Пари-совом суде» на первый план выходит своеобразие выбранной автором стратегии построения речевой или композиционной структуры, то в комедии «Сильф, или Мечта молодой женщины» и в «шутке» «Милет и Милета» мы можем говорить о большем значении персонажной структуры.
В двух последних произведениях, по сравнению со львовскими «игрищами», интересной определяющей чертой становится их вторичный характер. К.Ю. Лаппо-Данилевский со ссылкой на Е.Д. Кукушкину сообщает, что пьеса «Сильф…» является переработкой новеллы Ж.-Ф.
Мармонтеля «Муж-сильф» (1758). «Н.А. Львов «сжимает» действие до 24 часов, русифицирует имена и характеры персонажей, вводит новых действующих лиц (Андрей). … главный герой французской повести маркиз Воланж (в отличие от соответствующего персонажа русской комической оперы) не только стремится завоевать любовь своей жены, но и желает испытать ее добродетель.
[Лаппо-Данилевский 1994: 408]. Львовская комедия оперирует стандартными приемами легкой комедии второй половины века. При этом в «Сильфе…», сообразно веяниям эпохи соединяются приметы классицистической и сентименталисткой комедий. При этом приметы второй в значительной степени являются темой для иронического переосмысления.
В данном случае, по аналогии с сентименталистскими опытами Львова, герои обретают черты простаков, прежде всего, благодаря своей чувствительности и способности к сопережеванию, эмпатии. Первым качеством больше обладает, конечно, Мира. Вторым же – Нелест.
Аналогичные качества характерны и для «Милета и Милеты», с той лишь разницей, что здесь уже нет столь четкого разделения по характеру героев. Тем не менее, в двух пьесах основными персонажами, вокруг которых вращается все действие, являются именно Мира и Милета. Именно их фантазии являются основными двигателями действия.
Но прежде чем перейти к анализу непосредственно персонажных масок произведений, нужно казать и о том мире, в котором «живут» герои. Оказывается, при этом, что «Милет и Милета» данном отношении устроена гораздо проще «Сильфа…». В первом случае мы имеем дело с единично созданной реальностью в пределах одного текста.
Во второй же пьесе существуют как минимум три плана существования персонажей. Во-первых, это мир «реальный», в котором существуют все герои. Он сконструирован, прежде всего, для Нины и Андрея. Они осознают и принимают наличие двух других вариантов реальности, приметой каждой из которых предстают их господа: «Нина (одна).
