Реферат на тему цветаева

Мотивы творчества в послереволюционный период

Стихотворения, написанные в московский пореволюционный период жизни Цветаевой, — важный пласт ее литературного наследства, они преимущественно вошли в две книги: «Версты. Стихи. Вып. I» (1922) и «Версты» (1921), причем вторая часть в издательстве «Костры» вышла раньше, чем первая в Госиздате, что иногда вызывает некоторую путаницу. Кроме того, в рукописи осталась еще одна книга стихов — «Лебединый стан», отклик Цветаевой на события гражданской войны, в которой на стороне белой армии принимал участие ее муж. Прежде всего «Лебединый стан», отразивший главную трагедию переломной эпохи, определил преобладание трагических интонаций в поэзии Цветаевой тех лет, различаемых и в «Верстах» обоих выпусков. Хотя дело, разумеется, не только в переживаниях поэта, связанных с беспокойством за судьбу близкого человека, — общая катастрофичность бытия России в «Смутное время» наложила неизгладимый отпечаток на произведения Цветаевой. Но именно бытия, а не просто проживания. В произведениях этих лет отчетливо просматривается мысль, известная первым русским романтикам (В. Жуковскому, Е. Баратынскому, М. Лермонтову), о том, что гонения и страдания возвышают и облагораживают личность, что подлинная духовность невозможна без страдания. Лишения военного коммунизма и неустроенность цветаевского быта дали поэту нежеланное право говорить о своих близких как о людях, «возвышенных бедой». Но в полном соответствии с этим странным законом жизни тяжелые условия стимулировали удивительный расцвет ее творчества: щедрым и эмоционально полным потоком льется ее лирика (более 300 стихотворений), создаются поэмы, в том числе такие значительные, как «Царь-девица» (1920) и «Молодец» (1922), наконец, Цветаева заявляет о себе как драматург.

Она утверждала, что начала любить, «когда глаза открыла». Это чувство, состояние тайного жара, любви — мог вызвать исторический или литературный герой («ушедшие тени»), какое-нибудь место на земле, — например, городок Таруса на Оке, где прошли лучшие месяцы в детстве; и, конечно, конкретные люди, встреченные в жизни. «Пол и возраст ни при чем», — любила повторять Цветаева. И на этих живых, реальных людей она, не зная меры, обрушивала весь шквал своих чувств. И «объект» подчас спасался бегством. Он не выдерживал раскаленной атмосферы страстей, требований, которые Цветаева предъявляла к нему. Потому-то она и говорила, что умершего, «ушедшую тень» легче любить, что «живой» никогда не даст себя любить так, как нужно ей; живой хочет сам любить, существовать, быть. И даже договаривалась до того, что ответное чувство в любви для нее, для любящей — помеха. «Не мешай мне любить тебя!» — записывает она в дневнике. Ее открытость, распахнутость отпугивала мужчин, и она это понимала и признавала: «Меня любили так мало, так вяло».

В поте — пишущий, в поте — пашущий!

Нам знакомо иное рвение:

Легкий огнь, над кудрями пляшущий, —

Дуновение — вдохновения!

Революция и белая гвардия

Главное из того, что было создано Цветаевой в лирике за пятилетие с февральских дней 1917 г. до ее отъезда из Советской России весной 1922 г., — сборник «Лебединый стан». Как сборник, как отдельная самостоятельная книга «Лебединый стан» не состоялся, т.е. по разным причинам не был издан, лишь отдельные стихотворения, в него входившие, без какой-либо оговорки включались в подборки стихов автора, хронологически соотносимые с «Лебединым станом». Совершенно ясно, что нельзя говорить о творчестве поэта без учета этой книги, хотя так и получилось. В литературоведении почти общим местом стали рассуждения об аполитичности Цветаевой в пореволюционное лихолетье. С изъятием «Лебединого стана» оставшаяся часть произведений как будто подтверждает справедливость такого вывода, с учетом же его — все выглядит совсем иначе. Не следует, разумеется, делать из Цветаевой убежденного врага Красной Революции, диссидента первых лет советской власти, но и выхолащивать общественно-политическое содержание ее творчества нельзя.

Еще со времен 1905 г. русская интеллигенция имела возможность убедиться, что революция как социально-исторический феномен огромной разрушительной силы никого не оставляет в стороне равнодушным, властно втягивая человеческие судьбы в орбиту своего могучего влияния. Такой большой и чуткий художник, как Цветаева, ни при каких условиях не мог остаться безучастным к тому, что совершалось в России. Важнейшим событием жизни Цветаевой, определившим «сюжет» «Лебединого стана», стал отъезд в январе 1918 г. ее мужа С. Эфрона, прапорщика пехотного полка, в белогвардейскую Добровольческую армию Л. Корнилова. Но идейный замысел Цветаевой много глубже, сложнее и масштабней: это не просто лирическая реакция на внешние раздражители, это попытка видения и осмысления революции, свидетелем которой она оказалась, в контексте истории, с выявлением ее истоков в прошлом и тревожным заглядыванием в будущее. Примечательно, что большинство стихотворений, раскрывающих важную в «Стане» тему кризиса и конца русского самодержавия, были написаны до возникновения темы белой гвардии, еще в 1917 г. «Пал без славы Орел двуглавый. / — Царь! — Вы были неправы!» — это ее отклик на Февральскую революцию. Но, укоряя самодержца за неумение справиться со своими обязанностями властителя страны, она больше всего страшится русской привычки взимать кровавую плату за все прегрешения; вот почему тут же возникает тревога жуткого предчувствия общности судеб царевича Алексея и «голубя углицкого» — Дмитрия. А первопричину всех бед поэт видит в деятельности Петра I. Цветаева, таким образом, оказалась сторонницей пронесенной через два века русской истории идеи осуждения петровских нововведений, и сторонницей решительной, тем более, что главную опасность этих начинаний она видит не в попрании славянофильской русской «самости», а в тех катастрофических последствиях, которые совершаются в современности:

Ты под котел кипящий этот —

Сам подложил углей!

Родоначальник — ты — Советов,

Сведены воедино эпохи, отстоящие друг от друга на два с лишним века: «На Интернацьонал — за терем! / За Софью — на Петра!»

Революционная современность воссоздана Цветаевой в цикле «Москве», который сопоставим с «московскими» стихами предреволюционных лет. На смену могучему и радостному перекатывающемуся колокольному звону, славившему Москву, пришел «жидкий звон, постный звон». А сама столица, не покорившаяся ни Самозванцу, ни Бонапарту, боярыней Морозовой на дровнях гордо возражавшая Петру, повергнута ныне в печаль и позор: «Где кресты твои святые? — Сбиты. — / Где сыны твои, Москва? — Убиты».

В мае 1917 г. Цветаевой была написана миниатюра:

Из строгого, стройного храма

— Свобода! — Прекрасная Дама

Маркизов и русских князей.

Свершается страшная спевка, —

Обедня еще впереди!

— Свобода! — Гулящая девка

На шалой солдатской груди!

Центральный цикл сборника «Дон» открывается на высокой и трагической ноте: «Белая гвардия, путь твой высок! / Черному дулу — грудь и висок». Символика названия «Лебединый стан» прозрачна и понятна. Чистота и святость дела спасения отечества утверждается Цветаевой в возвышенных образах: Добровольческая армия, Вандея XX века, несет в себе начала чести, верности, благородства; в любом своем стихотворении цикла Цветаева, обыгрывая близость слов, поставила рядом «долг» и «Дон». Однако если первоначально она еще могла выразить надежду, что войдет в столицу Белый полк, то вскоре все переменилось. Судьба Добровольческой армии известна: она была разбита в боях. И главной темой «Лебединого стана» становится трагедия белого движения: страдания, муки и смерть-сон, и над всем — высокая скорбь героини. Ее герой принадлежит к тем, о ком она патетически восклицает: «Белогвардейцы! Гордиев узел / Доблести русской!» — и «Как будто сама я была офицером / В октябрьские смертные дни». Ощущение речитатив-но-распевного плача Ярославны возникает задолго до того, как появляется стихотворение «Плач Ярославны». Слияние любви, верности и скорби цветаевской героини перекликается со строками «Слова о полку Игореве»:

Буду выспрашивать воды широкого Дона,

Буду выспрашивать воды турецкого моря,

Смуглое солнце, где ворон, насытившись, дремлет.

Скажет мне Дон: — Не видал я таких загорелых!

Скажет мне море: — Всех слез моих плакать — не хватит!

Солнце в ладони уйдет, и прокаркает ворон:

Трижды сто лет живу — кости не видел белее!

Я журавлем полечу по казачьим станицам:

Плачут! -дорожную пыль попрошу: провожает!

Машет ковыль — трава вслед распушила султаны,

Красен, ох. красен кизил на горбу Перекопа!

Все же неверно рассматривать «Лебединый стан» Цветаевой лишь как реквием Добровольческой армии. Это верно в той мере, в какой стихи переплавили ее личное чувство любви и тревоги за близкого ей человека; более расширительно — «Лебединый стан» Цветаевой обнаруживает своеобразие цветаевского гуманистического кредо: правда, а значит, и сочувствие на стороне слабых и гонимых. Но подлинно философского обобщения мысль поэта достигает к концу сборника. Всякий большой художник, осмысливая события такого масштаба, как гражданская война, с неизбежностью приходит к выводу: мир политической вражды, тем более кровавая междоусобица, по сути, губительна для страны, победа в войне своих со своими всегда иллюзорна, в ней победители теряют не меньше побежденных. Потому не только по белой гвардии скорбь героини Цветаевой. В декабре 1920г., когда гражданская война в европейской части России закончилась и настало время подводить горестные итоги, написано одно из заключительных стихотворений сборника «Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!.,». Выразительна картина, нарисованная поэтом:

Все рядком лежат —

Не развесть межой.

Где свой, где чужой?

Белый был — красным стал:

Красным был — белый стал:

И сзади и прямо

И красный и белый:

Подход Цветаевой к раскрытию темы белой гвардии предвосхищает гуманистический пафос, которым будут наполнены создававшиеся в середине 20-х годов «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» Михаила Булгакова.

Отношение Цветаевой с веком строится по законам дискуссии, а не притяжения или отторжения. Можно сказать, что Марина Цветаева приветствовала события Февраля и Октября семнадцатого года, и это будет правда. Можно сказать, что она прокляла в «Моих службах» главную действующую силу революции — большевиков, и это тоже будет правда. Можно сказать, что политические перипетии этого времени оставили Цветаеву равнодушной, и здесь немалая доля правды. Вот такая сложная картина.

Как чуткий художник, Марина Цветаева не могла не чувствовать исчерпанности культурного и интеллектуального потенциала предреволюционной России. Ощущение неизбежности перемен переполняет ее лирику того периода. Однако наступившие перемены больно ударили по Цветаевой прежде всего в плане личном: разлука с мужем, смерть младшей дочери Ирины от голода, бытовая неустроенность. Вместе с тем восприятие революции не ограничивалось проекцией на биографию. Чутким слухом поэта она гораздо раньше, чем Блок или Мандельштам, не говоря уже о более молодом Маяковском, уловила в музыке революции будущие черты рабского единомыслия. Революция сколько угодно могла бунтовать против прошлого; бунт против будущего был отменен явочным порядком. В новом названии России — РСФСР — Цветаевой услышалось нечто страшное и жестокое, и в конце концов она заявила, что не может жить в стране, состоящей из одних согласных.

«Поэма Горы» и «Поэма Конца»

Тематически поэмы продолжают любовную лирику, но это как бы уже другое измерение темы, не только, конечно, в количественном отношении, в объеме произведения, прежде всего это иной уровень постижения феномена любви. Это не зафиксированная эмоция, но философско-драматическое решение темы с элементами (особенно в «Поэме Конца») трагического звучания. Здесь возникает аналогия с поэмами Маяковского («Облако в штанах», «Флейта-позвоночник», «Про это»).

Символично странноватое на первый взгляд название «Поэма Горы», оно вычерчивает резкое членение цветаевского поэтического мира по вертикали — от земли к небу, от быта к бытию. Гора эта реальна, она возвышается над городом («на исходе пригорода»), это место прогулок влюбленных или обрекающих себя на разрыв, но еще гора — это выброс вверх, это огромность чувства любви и боли или, как образно и точно сформулирует для себя героиня, «высота бреда над уровнем / Жизни». Чистый, честный и пресноватый быт, приземленность жизни пресекают мятежность порыва. Как это всегда бывает в поэзии Цветаевой, Он явно не дотягивает до уровня героини, личностное начало в Нем присутствует слабо. Он вообще, скорее, лишь объект приложения Ее страсти. Например, в «Послесловии», обращаясь к Нему, она говорит о Нем, но светится только ее Я:

Я не помню тебя отдельно

Но зато, в нищей и тесной

Жизни – «жизнь, как она есть» —

Я не вижу тебя совместно

Ни с одной:

— Памяти месть.

В «Поэме Конца» Цветаева еще раз проигрывает ту же ситуацию последней встречи, последнего совместного прохода героев по сцене. Как и в «Поэме Горы» (оба произведения обращены к одному лирическому адресату), запечатлен самый момент разрыва двух сердец: и страх, и боль, и гаснущая надежда на возврат любви, и предощущение опустошенности.

Расстаемся. — Одна из ста?

Просто слово в четыре слога,

За которыми пустота.

«Восхищенность Поэмой Конца была чистейшая. Центростремительный заряд поэмы даже возможную ревность читателя втягивал в текст, приобщая своей энергии. Поэма Конца — свой, лирически замкнутый, до последней степени утвержденный мир. Может быть это и оттого, что вещь лирическая и что тема проведена в первом лице. Во всяком случае, тут где-то — последнее единство вещи. Потому что даже и силовое, творческое основанье ее единства (драматический реализм) — подчинено лирическому факту первого лица: герой — автор. И художественные достоинства вещи, и даже больше, род лирики, к которому можно отнести произведенье, в Поэме Конца воспринимаются в виде психологической характеристики героини».

Пастернак зорко увидел и высоко оценил именно стихию лиризма поэмы, суггестивное, обладающее силой внушения и заставляющее сопереживать чувство героини. Своеобразие поэмы, ее исключительная непохожесть на другие подобные произведения в том, что в ней запечатлен лирический конфликт. Он не сводится к противопоставлению любимая — отвергнутая, была любовь — прошла любовь. Если воспользоваться характеристиками самого автора, то это драма несовпадений его горизонтальной любви (вся в плоском земном пространстве житейского мира) с ее вертикальной любовью (вся — сбрасывающая оковы приземленности духовная устремленность из быта в бытие), они и встретиться и пересечься могли только в одной точке на краткий миг. В том и боль и обида ее, что любовь божественная — побеждена: «Безбожно! Бесчеловечно! / Бросать, как вещь, / Меня, ни единой вещи / Не чтившей в сем / Вещественном мире дутом!»

Любовь — святая тема в лирике Марины Цветаевой

Еще одна святая тема лирики Цветаевой — тема любви. Я не знаю другой такой поэтессы, которая бы так писала о своих чувствах.

И, наконец, — чтоб было всем известно! —

Что ты любим! любим! любим! любим! —

Расписывалась радугой небесной.

Ей мало земли, ей нужно небо, чтобы и оно слышало и знало о ее любви. В последних строках стихотворения Цветаева дает обет увековечить имя мужа:

Непроданное мной! — Внутри кольца!

Ты уцелеешь на скрижалях.

Поэт — всегда увлекающаяся натура, поэт, любя, забывает обо всем на свете, кроме того человека, которого избрал своей половиной. Марина Цветаева сама творила любимого человека, создавала его таким, каким хотела вдеть и разбивалась, когда этот человек не выдерживал ее натиска чувств, напряженности отношений, состояния «быть всегда на гребне волны». Мы знаем, что Цветаева не проста в отношениях с людьми, это ее суть, ее состояние. Любви она отдавалась вся, без остатка, без оглядки. В стихотворении цикла «Н. Н.В.» «Пригвождена», посвященного Вышеславцеву, художнику — графику, интереснейшему человеку, дан апофеоз любви неслыханной, грандиозной, не боящейся смерти. Почти каждая строка здесь звучит формулой:

Пригвождена к позорному столбу,

Я все ж скажу, что я тебя люблю.

Как мало мне позорного столба!

Никакая коллизия не сможет оказаться равной этой любви, ради которой героиня поступится всем:

Что, если б знамя мне доверил полк,

И вдруг бы ты предстал перед глазами —

С другим в руке — окаменев, как столб,

Цветаевская героиня готова умереть ради любви; быть нищей, она не боится потерять кровь, потому что даже в неземной жизни — в краю «целований молчаливых» — она будет любить своего избранника.

Цветаева противопоставляет любовь матери к сыну и любовь женщины к мужчине, полагая, что даже мать не способна так любить свое дитя, как женщина — мужчину, и потому мать готова за сына «умереть», а она — «умирать».

Когда в земной, обычной жизни женщина любит мужчину, она пытается быть гордой, даже если ее очень тяжело, не унижаться, не опускаться до того состояния, когда самому мужчине будет неприятно находиться рядом.

Третья часть этого стихотворения отличается от двух первых: в ней шесть двустиший, из них первая и последняя строфы звучат гимном любви. Гимном цветаевской любви, ибо каждая женщина в любви способна «быть — или не быть», для нее если «быть» — то с любовью, любимой, если «не быть» — то не быть вообще:

Ты этого хотел. — Так. — Аллилуйя.

Я руку, бьющую меня, целую.

Ты, белой молнией взлетевший бич!

Молния — она убивает, она мгновенна, но умереть от руки любимого человека, видимо, для цветаевской героини — счастье, потому и стоит в конце строки восклицательный знак.

Несколько слов Цветаева посвятила мужу Сергею Эфрону. Огромная человеческая преданность и восхищение выражены в стихотворении «Я с гордостью ношу его кольцо!»

Он тонок первой тонкостью ветвей.

Его глаза — прекрасно — бесполезны! —

Под крыльями распахнутых бровей —

(Сергею Эфрону, 1920)

Совсем еще мальчик — ему шел восемнадцатый год — он был на год моложе Марины. Высокий, худой, чуть смуглый. С прекрасным, тонким и одухотворенным лицом, на котором лучились, сияли, грустили огромные светлые глаза:

Есть огромные глаза

Семейные, «эфроновские» глаза — такие же были у сестер Сережи, а потом и у дочери Цветаевой. «Входит незнакомый человек в комнату, видишь эти глаза и уже знаешь — это Эфрон», — сказал один художник, знавший их всех в Коктебеле. Может быть, все началось с коктебельского камушка? Множество полудрагоценных камней таилось на коктебельских пляжах, откапывали, коллекционировали, гордились друг перед другом своими находками. Как бы то ни было на самом деле, Цветаева связала свою встречу с Сережей с коктебельским камешком.

«1911 г. Я после кори стриженная. Лежу на берегу, рою, рядом роет Волошин Макс. Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень.

Марина и Сережа нашли друг друга мгновенно и навсегда. Их встреча была тем, чего жаждала душа Цветаевой: героизм, романтика, жертвенность, высокие чувства. И — сам Сережа: такой красивый, юный, чистый, так потянувшийся к ней как к единственному, что может привязать его к жизни. В начале пути Марине не терпелось вылепить своего героя по образу, сотворенному ее воображением. Она проецирует на Сережу отблеск славы юных генералов — героев 1812 г., старинного рыцарства; она не просто убеждена в его высоком предназначении — она требовательна. Кажется, ее ранние стихи, обращенные к Сереже, повелительны, Цветаева стремится как бы заклясть судьбу: да будет так!

Я с вызовом ношу его кольцо

Да, в Вечности — жена, не на бумаге. —

Его чрезмерно узкое лицо

Начинает Цветаева стихотворение, в котором рисует романтический портрет Сережи и загадывает о будущем. Каждая строфа его — ступень, ведущая вверх, к пьедесталу — или эшафоту? — последних строк:

В его лице я рыцарству верна.

Всем вам, кто жил и умирал без страху! —

Такие — в роковые времена —

Слагают стансы — и идут на плаху.

Она еще не могла предположить, что «роковые времена» не за горами. Нет сомнения в том, что почувствовала себя старшей, взрослой рядом с этим юношей. Полюбив Сережу, — сама недавно подросток — Марина приняла на себя его боль и ответственность за его судьбу. Она взяла его за руку и повела по жизни. Но если она сама была вне политики, то Эфрон пошел воевать на стороне Белой армии, хотя по логике семейной традиции Сергею Эфрону естественнее было оказаться в рядах «красных». Но тут в поворот Судьбы вмешалось и смешанное происхождение Эфрона. Ведь он был не только наполовину евреем — он был православным. Как сорвалось у Цветаевой слово « трагически»?

В его лице трагически слилось

Как и любого поэта, тема любви не могла обойти творчество Цветаевой. Любовь для нее самое сильное чувство на земле. Ее героиня не боится смело говорить о своих чувствах, не боится позора, связанного с признанием в любви. Марина Цветаева несколько строк посвятила мужу, Сергею Эфрону. Высоту, на которую Цветаева поднимала в стихах своего мужа, под силу было выдержать только человеку безукоризненному. Больше ни к одному реальному человеку не обращалась она с такой требовательностью — разве что к самой себе, никого не поднимала так высоко. От обольщения к разочарованию — таков «любовный крест» цветаевской героини.

«Здесь я не нужна. Там я невозможна»

На родину Цветаева вернулась в июне 1939 г. Но радостного возвращения не получилось, хотя на чужбине она безмерно тосковала по России. Чего стоит одно только заключительное четверостишие ее стихотворения «Тоска по родине! Давно / Разоблаченная морока!..»:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все — равно, и все — едино.

Но если по дороге — куст

Однако возвращение закончилось катастрофически: вскоре были арестованы муж и дочь Цветаевой, с большим трудом подготовленный к изданию сборник стихотворений и прозы в конце концов был отвергнут, жизненные силы поэта были подорваны; начавшаяся Отечественная война, связанные с ней мытарства и страшная неустроенность быта ускорили развязку — 31 августа 1941 г. в затерянной в Прикамье Елабуге Марина Ивановна Цветаева покончила с собой.

Не стоит, правда, только социальными ужасами русской жизни рубежа 30-40-х годов объясняется трагизм судьбы поэта. К сожалению, она оказалась права в своем пророчестве, когда незадолго до отъезда на родину из Франции писала своему корреспонденту: «Здесь я не нужна. Там я невозможна». Стихи ее были отвергнуты в Советской России не только по причине политической подозрительности к вчерашним эмигрантам; весь цветаевский поэтический мир, его эгоцентрическое, личностное начало, его изощренная эстетика не «стыковались» с гегемоном новой литературной эпохи — социалистическим реализмом: ни социализм, ни реализм не были для Цветаевой обязательными или желанными в искусстве. Точно так же ее роковой конец, безвременная гибель — не просто сломленная воля, угасший огонь жизни. Смерть в творчестве Цветаевой — огромная тема, она всегда привлекала — страшила, удивляла, пробуждала любопытство и притягивала к себе; ей всегда было тесно в узких рамках земного бытия, она всегда стремилась за их предел.

В 1922-1923 годах Цветаева обращается к мотиву железной дороги как символу смерти. Эта традиция восходит к поэзии Некрасова и прозе Льва Толстого, получает драматическое завершение у Блока. Но у предшественников Цветаевой речь идет о некоем третьем лице, принесенном в жертву техническому прогрессу. В данном случае неважно, кто является жертвой — строители первой железной дороги в стихотворении Некрасова или пассажирка вагона первого класса Анна Аркадьевна Каренина.

На железной дороге Цветаевой — лирическое Я поэта. Изменение лица приводит к перерастанию передаваемой ситуации в подлинное свидетельское показание о трагедии. 28 октября 1922 г. Цветаева пишет:

Точно жизнь мою угнали

По стальной версте —

а 10 июля 1923 г. еще трагичнее:

Растекись напрасною зарею,

Красное, напрасное пятно!

Льстятся на такое полотно.

И, наконец, финал в стихотворении «Поезд», датированном 6 октября 1923 г.:

Не хочу в этом коробе женских тел

Ждать смертного часа!

Я хочу, чтобы поезд и пил и пел:

Смерть — тоже вне класса!

Поэт не просто прописывает сценарий последнего путешествия по железной дороге, но и с готовностью проецирует его на свою жизнь. Стихотворения Марины Цветаевой — меньше всего слова, каждое их них — поступок, оплаченный не только образом существования, но и самоотдачей поэта, растворением его в произведении. Отсюда исключительное значение жеста, подразумеваемого за каждым тире и восклицательным знаком.

Болезненное переживание герметичности эмигрантской литературы подталкивает Цветаеву к поиску контактов, как с советской литературой, так и с современной поэзией Европы. Цветаева активно переписывается с Борисом Пастернаком и Райнером Марией Рильке.

Письма Цветаевой к Пастернаку имеют несколько иную окраску в отличие от писем к Рильке — в них меньше пиетета, больше равенства. Если Рильке занимает в сердце Цветаевой освободившееся место Блока, то отношение к Пастернаку сродни отношению к поэту в ахматовском цикле. «Разные двигатели при равном уровне — вот Твоя множественность и моя. Ты не понимаешь Адама, который любил одну Еву. Я не понимаю Еву, которую любят все. Я не понимаю плоти как таковой не признаю за ней никаких прав — особенно голоса которого никогда не слышала».

Последние два года жизни поэта почти целиком приходятся на переводы. Кого только ни переводила Цветаева: Елисавета Багряна и Адам Мицкевич, Важа Пшавела и Шарль Бодлер.

«Ремесленник, я знаю ремесло», — сказала Цветаева. Ее лучшие переводы последних лет отмечены не только ремеслом, но и подлинным вдохновением. Так, в переводе стихотворения Бодлера «Плаванье» поэт, кажется, находит единственно верные русские слова, чтобы передать чувство, охватывающее героя в момент созерцания эстампа, когда «в лучах рабочей лампы» открывается величие мира:

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,

Не вынеся тягот, под скрежет якорей,

Мы всходим на корабль — и происходит встреча

У Цветаевой почти не остается времени на создание оригинальных лирических стихотворений. Вынужденный отказ от цикла как коренного свойства художественного мышления приводит к тому, что позднейшие произведения поэтессы отмечены чертами фрагментарности и незавершенности. Такие поэтические обращения, как «Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!» (1940) и «Все повторяю первый стих» (1941), скорее напоминают блестящие импровизации, чем результат глубокого обобщения и переосмысления реального чувства. В них нет лирического героя, и потому поэт выступает во всей полноте и незащищенности своего человеческого Я.

И — гроба нет! Разлуки — нет!

Стол расколдован, дом разбужен.

Как смерть — на свадебный обед,

Я — жизнь, пришедшая на ужин.

Знаменательно, что в последнем стихотворении Цветаева вновь сопрягает основную лирическую антиномию жизни и смерти, определяя одну через другую. Она — жизнь и одновременно смерть, вернее, жизнь, разбудившая весь дом и мир ценою своей жизни.

Последнее стихотворение поэта было помечено 6 марта 1941 года. Дальше было не до стихов. Начавшаяся война обнажила незащищенность Цветаевой и в бытовом и в душевном плане. Впереди маячила пустота, преодолеть которую не хватило сил. В августе 1941 года Цветаева совершила свое последнее плавание — в Елабугу, где душа ее нашла вечный покой. В провинциальном, отрезанном от культурного мира городке завершился жизненный путь великого поэта XX столетия. Цветаевой было чем отчитаться перед той высшей силой, которая одарила ее нечеловеческой гордыней и замечательным талантом, соединив их с абсолютной бескомпромиссностью и неприятием спокойного существования.

Мотив «отдачи» в раннем творчестве М. Цветаевой

«Стихи о Москве» — широко и мощно вводит в цветаевское творчество одну из важнейших тем — русскую.

Над городом, отвергнутым Петром,

Перекатился колокольный гром.

Царю Петру и вам, о царь, хвала!

Но выше вас, цари: колокола.

Пока они гремят из синевы —

«Стихи к Блоку», если не считать юношеских обращений к «Литературным пророкам» и упомянутого выше «Моим стихам», открывают едва ли не главную тему Цветаевой — поэт, творчество и их роль в жизни. Когда Цветаева в известном письме к В. Розанову (1914) утверждала, что для нее каждый поэт — умерший или живой — действующее лицо в ее жизни, она нисколько не преувеличивала. Ее отношение к поэтам и поэзии, пронесенное через всю жизнь, не просто уважительно-признательное, но несет в себе и трепет, и восхищение, и признание избраннической доли художника слова. Сознание своей приобщенности к «святому ремеслу» наполняло ее гордостью, но никогда — высокомерием. Братство поэтов, живших и ушедших, — в ее представлении своеобразный орден, объединяющий равных перед Богом духовных пастырей человеческих. Поэтому ко всем, и великим и скромным поэтам, у нее обращение на «ты», в этом нет ни грана зазнайства или амикошонства, а только понимание общности их судеб. (Этим объясняется и то, что Цветаева, как и Ахматова, не любила слова «поэтесса»; обе справедливо полагали, что имеют право на звание «поэта».) Таким будет ее отношение к Пастернаку, Маяковскому, Ахматовой, Рильке, Гронскому, Мандельштаму и др. Но два имени в этом ряду выделяются — Блока и Пушкина.

И, под медленным снегом стоя,

Опущусь на колени в снег

И во имя твое святое

Поцелую вечерний снег —

Там, где поступью величавой

Ты прошел в снеговой тиши,

Свете тихий — святые славы —

Вседержатель моей души.

Ровно через четыре года, в мае 1920 г., когда Блок в один из последних приездов в Москву публично выступил с чтением своих произведений, Цветаева к написанным ранее добавила еще одно стихотворение, где запечатлела свершившееся в восторженных словах: «Предстало нам — всей площади широкой! — / Святое сердце Александра Блока». А потом была вторая половина цикла — семь стихотворений, создававшихся уже после смерти Блока. В скорбные августовские дни 1921 г. под свежим впечатлением утраты Цветаева написала о своем ощущении нечеловеческой надмирности умолкшего поэта:

Други его — не тревожьте его!

Слуги его — не тревожьте его!

Было так ясно на лике его:

Царство мое не от мира сего.

Смерть Блока я чувствую как вознесение.

Мало в лирике обращений к своему собрату по поэзии, где бы с такой силой прозвучали возвышенно-трепетная любовь и преклонение перед гением художника, как те, что запечатлены в «Стихах к Блоку».

Песнопения «златоустой Анне» («Ахматовой») — отражение еще одной грани этой темы. Верящая в свою поэтическую силу («Знаю, что плохих стихов не дам»), она, для которой Ахматова была единственной достойной соперницей среди современниц, представлявших женскую лирику, ни одним словом, ни одной интонацией не показала зависти или недружелюбия; напротив, только восхищение и готовность признать превосходство своей современницы, даже с долей преувеличения ее роли в литературе (в 1916 г., когда написан цикл, Ахматова — автор всего двух первых своих сборников — «Вечер» и «Четки»), Это обожание заметно в первых литургических строках ряда стихотворений: «О муза плача, прекраснейшая из муз!», «Златоустой Анне — всея Руси / Искупительному глаголу», «Ты солнце в выси мне застишь». Цветаева слишком любила поэзию и всех ее служителей, чтобы быть зависимой от мелочности поэтической ревности и тщеславия.

«Творчество м. Цветаевой»

2.
Ранняя лирика в творчестве Цветаевой 12

3.
Любовная лирика и романтика – основа
души и смысл жизни 15

5.
«Большой стиль» — монументальная
лирика 20

Жизнь и творчество

Марина Цветаева родилась 26 сентября 1892 года в городе Москве в Трёхпрудном переулке в полночь с субботы на воскресенье. Её отец — Иван Владимирович Цветаев, известный филолог и искусствовед, основатель Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина и профессор Московского университета. Мать Мария Александровна Мейн, музыкантша, ученица и любимица Рубинштейна. Детство проходило спокойно в родном доме, но было прервано трагическими событиями — в 1906 году умерла мать будущей поэтессы, а в 1913 году скончался отец. Училась Марина Цветаева много, но бессистемно: сначала в музыкальной школе, потом в католических пансионах за границей, затем в ялтинской женской гимназии и в московских частных пансионах. Окончила в Москве семь классов гимназии Брюхоненко. В 16 лет уехала в Париж, где прослушала в Сорбонне курс истории старофранцузской литературы.

Стихи Цветаева начала писать с шести лет. Писала не только по-русски, но и по-французски, по-немецки. Печаталась с 16 лет, а два года спустя, в 1910 году тайком от семьи выпустила объёмистый сборник — «Вечерний альбом». Изданный в количестве всего 500 экземпляров, он не затерялся в потоке стихотворных новинок на прилавках магазинов. Его заметили и одобрили такие знаменитые и влиятельные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилёв, М. Волошин. Было много других отзывов.

В 1912 году Цветаева выходит замуж за друга юности — Сергея Эфрона. Годом позже под маркой издательства Эфрона «Оле-Лукойе» поэтесса выпускает свой третий сборник стихов под названием «Из двух книг».

«Вечерний альбом», «Волшебный фонарь» и «Из двух книг» интересны для нас сейчас как книги-предвестия будущей Цветаевой. В ней она вся — как в завязи: со своей предельной искренностью, ясно выраженной личностью глухо звучит среди детски-простодушных и наивно-светлых стихов:

Ты дал мне детство лучше сказки

Как поэт и как личность Цветаева развивалась стремительно и уже спустя какие-то два года после выхода первых отроческих стихов была другою. За это время она прошла через искусы книжного, полутеатрального драматизма, перепробовала разные маски, разные голоса и темы, успела побывать в образе цыганки, грешницы, куртизанки.

Стихи 1916 — 17 и дальнейших годов составили книги «Версты»*2. Над обеими книгами «Версты» Цветаева вплотную работала в 1921 году. По первоначальному замыслу это должна была быть одна книга с прекрасным названием «Матерь-Верста». Книгу пришлось разделить по издательским причинам.

С писательской средой сколько-нибудь тесных связей Цветаева не устанавливала и не поддерживала. В январе 1916 года она съездила в Петроград, где встретилась с Кузьминым, Сологубом, Есениным, Мандельштамом. Позже встречалась с Пастернаком, Маяковским, дружила с Бальмонтом. Блока видела дважды, но подойти к нему не решалась.

Октябрьской революции 1917 года Марина Цветаева не поняла и не приняла. Если Маяковский, Блок и Есенин, окрылённые социалистической революцией, пережили самый высокий творческий взлёт, то Марине Цветаевой революция на первых порах представилась всего лишь восстанием «сатанинских сил».

Советская власть и критики держались в стороне от молодой поэтессы и даже выделили из своих скудных запасов паёк и печатали в Государственном издательстве её книжки. В мае 1922 года они разрешили её с дочерью уехать за границу — к мужу. Так начался семнадцатилетний эмигрантский период жизни русской поэтессы.

За рубежом Цветаева жила сперва в Берлине, потом три года в Праге; в ноябре 1925 года перебралась в Париж. Жизнь была трудная, нищая. Места. Где побывала Цветаева, отразились в её произведениях («Поэма Горы», «Поэма Конца»). Поначалу эмиграция приняла Цветаеву как свою. Её охотно печатали и хвалили. Но вскоре всё изменилось. Постепенно её связи с белой эмиграцией ослабевают и почти рвутся. Её печатают всё меньше и меньше. Она пишет очень много, но почти всё остаётся на столе автора, годами не попадает в печать. Если в 1922 — 23 годах её удалось издать 5 книжек («Царь-Девица», «Стихи к Блоку», «Разлука», «Психея», «Ремесло»), то в 1924 году — только одну («Молодец»). В 1928 году выходит последний прижизненный сборник Цветаевой «После России».

Решительно отказавшись от былых иллюзий, в стихах её звучвли совсем иные ноты:

Мёртвый был и сгнил:

Цветаева поселилась в Москве. Её личные обстоятельства сложились плохо: муж и дочь подверглись репрессиям. Грянула Мировая война. Превратности эвакуации забросили Цветаеву сперва в Чистополь, потом в Елабугу. Тут-то и настиг её тот «одиночества верховный час». Измученная, потерявшая волю, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила с собой.

Но её последние стихи, под которыми стоит 6 марта 1941 года говорят, что в это трудное время её талант был по-прежнему высок и находился в полной силе, а сердце было обращено к самому прекрасному чувству:

После этих строк остаётся лишь повторить слова самой М. Цветаевой: «Моя же специальность — Жизнь.»

Настанет свой черед.

Настоящим поэтам дар предвидения дается свыше. Им обладали многие мастера художественного слова. Некоторые из них (как, например С.А. Есенин или Н.М. Рубцов) даже предчувствовали свою гибель. Ряд поэтов (Г.Р. Державин, А.С. Пушкин, В.С. Высоцкий) создают так называемые поэтические «памятники», в которых идет речь о роли творчества в искусстве, о дальнейшей судьбе тех или иных произведений. Не избежала подобных раздумий и М.И. Цветаева.

Не секрет, что к женской поэзии в литературных кругах всегда было несколько предвзятое отношение. Именно поэтому Цветаева подчеркивает, что она поэт, не поэтесса, а именно поэт, ибо в данном случае эта характеристика ставит ее имя в определенный ряд художников слова, подчеркивает ее равенство в силе таланта с ними.

Стихотворение написано в 1913 г. Таким образом, оно принадлежит к ранней лирике М.И. Цветаевой. Но даже если бы время создания не было указано автором, все равно читателю понятно, что произведение написано в юном возрасте: только у молодых поэтов бывает столь сильное стремление совместить крайние противоположности (рай и ад, небо и землю, огонь и воду), чтобы попытаться выразить мятежный полет духа, который еще не нашел своего места в жизни, не получил признание. Может быть, это вызвано тем, что начинающий поэт порой ощущает определенное непонимание со стороны людей искусства, к которым внутренне уже себя причисляет.

В мире жестокой реальности ее стихотворения никто не покупает и не читает, но мечта поэта способна трансформировать эту реальность.

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед, — утверждает М.И. Цветаева.

Таким образом, происходит воплощение мечты в жизнь. Именно с этим феноменом мы и имеем дело в этом стихотворении.

В произведении гармонично совмещены два плана: мир реальный и мир будущего, который воплощается в художественной структуре через образ мечты. Неповторимый художественный подчерк Цветаевой заключается в умении свободно распоряжаться художественным пространством стихотворения.

Изучение жизненного пути и творчества М. Цветаевой. Контраст бытовой ситуации и обыденной лексики с «высоким штилем» как специфика цветаевского слога. Отличительная особенность лирики поэтессы. Выявление доминирующих тем в творчестве М. Цветаевой.

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

Самобытный талант Марины Цветаевой

«Незаконная комета» поэзии М.И. Цветаевой вспыхнула на небесах русской литературы, когда ей было всего 18 лет. Сборник «Вечерний альбом» стал первым шагом юной гимназистки в творческое бессмертие.

В этом сборнике она определила своё жизненное и литературное кредо-утверждение собственной непохожести и самодостаточности, обеспеченных глубиной души.

Более 70лет назад, отвечая на вопрос одной парижской газеты, что вы думаете о своем творчестве, Цветаева написала:

А в 1939 году, перед отъездом на родину, заявила: «Стихам моим — всегда будет хорошо». Обе «формулы писательской судьбы» М. Цветаевой сегодня сбылись. Её «черёд» пришел уже тогда, когда писались самые первые строки, когда живая, горячая сила чувства заставила ощутить в себе поэта. Пришла пора рождения нового — подлинного по таланту и духу! — русского поэта.

Марина Ивановна Цветаева — мой любимый поэт. Это поразительный феномен не только русской поэзии, но прежде всего русской культуры, богатства которой столь неисчерпаемы. Из книг и журналов мы узнаем о различных взглядах цветаевоведов на биографию поэта, на ее судьбу. Судьба поэта была сложна и очень трагична. Творчество Цветаевой по-настоящему не изучено, не прочитано. Само творчество, сам стиль поэтической глубины — философский — недоступен для понимания без декодирования, стих воспринимается внешне, неглубоко. Самобытность Цветаевой, ее необыкновенный талант, чувство Родины и любви, эпатаж, цветаевская фронда, максимализм, свойственный юности — все это привлекает молодежь, но самостоятельно дойти до истоков, до корней, понять личность через стихотворение — это очень трудно.

Наша страна сейчас переживет тяжелое время, когда с экранов телевизоров провозглашается культ денег, затаптываются понятия доброты, порядочности, чести и честности, патриотизма, любви, когда резко падает уровень культуры. Цветаева, с ее большой любовью к Родине, с трепетным отношением к любви, к пониманию долга, поможет нам многое понять и восстановить вечные жизненные ценности.

Поэзия Цветаевой самобытна, и стиль ее стихов очень сложен. Усложненная ритмика, звукопись, сбивающаяся на косноязычие, как будто неконтролируемый синтаксис — это воплощение замысла в той форме, которая представлялась единственной как дыхание.

В 1934 году была опубликована одна из программных статей М.И. Цветаевой «Поэты с историей и поэты без истории». В этой работе она делит художников слова на две категории. К первой относятся поэты «стрелы», т.е. мысли и развития, отражающие изменения мира и изменяющиеся с движением времени; другие — это «чистые лирики», поэты чувства. К последним она относила себя.

Одна из главных черт этого «чистого лирика» — самодостаточность, творческий индивидуализм. Своеобразие цветаевской позиции в том, что ее лирическая героиня всегда абсолютно тождественна личности поэта: Цветаева ратовала за предельную искренность поэзии, поэтому любое «я» в стихотворении, по ее мнению, должно соответствовать биографическому «я», с его настроениями, чувствами и мироощущением.

Поэзия Цветаевой — прежде всего вызов миру. О любви к мужу она скажет в раннем стихотворении: «Я с вызовом ношу его кольцо! «; в цикле «Стихи о Москве» представит себя умершей и противопоставит миру живых, хоронящих ее:

По улицам оставленной Москвы

Поеду — я, и побредете — вы.

И не один дорогою отстанет,

(Настанет день, — печальный, говорят! 1916)

В этих стихах эмигрантских лет цветаевское противостояние миру получает уже более конкретное обоснование: в эпоху испытаний поэт видит себя в числе немногих, сохранивших прямой путь чести и мужества, предельной искренности и неподкупности:

Некоторым, без кривизны,-

Дорог дается жизнь.

(Некоторым — не закон. 1922)

Но главное противостояние в мире Цветаевой — это вечное противостояние поэта и черни, творца и мещанина. Цветаева утверждает право творца на свой собственный мир, право на творчество. Так рождается поэма «Крысолов», в основе сюжета которой лежит немецкое предание, под пером поэта получившее иную трактовку — борьбы творчества и мещанства. Для поэзии Цветаевой характерен широкий эмоциональный диапазон. Ее поэзия строится на контрасте используемой разговорной или фольклорной и усложненной речевой лексики, речевой стихии. Например, поэма «Переулочки» целиком построена на мелодике заговора. Усложнение лексики достигается включением редко употребляемых, часто устаревших слов или форм слова, вызывающих в памяти «высокий штиль» прошлого. В ее стихах встречаются, например, слова «уста», «очи», «лик», «нереида», «лазурь»; неожиданные грамматические формы, например, окказионализм «лия». Контраст бытовой ситуации и обыденной лексики с «высоким штилем» усиливает торжественность и патетичность цветаевского слога.

Лексический контраст нередко достигается употреблением иноязычных слов и выражений, рифмующихся с русскими словами:

Счастий (Klein wenig!)

Взять ли кофейник?

(Поезд жизни, 1923)

Для Цветаевой характерны также неожиданные определения и эмоционально-экспрессивные эпитеты. Так, в стихотворении «Орфей» появляются эпитеты «отступающая даль», «кроваво-серебряный, серебро — кровавый след двойной», «осиянные останки». Эмоциональный накал стихотворения повышается инверсиями («брат нежный мой», «ход замедлялся головы»), патетическими обращениями и восклицаниями:

И лира уверяла: — мира!

А губы повторяли: — жаль!

Выразительность стихотворения достигается при помощи эллипсиса.

Цветаевская «оборванная фраза», незавершенная мыслью, заставляет читателя замереть на высокой эмоциональной кульминации:

Так, лестницею, нисходящей

Речною — в колыбель зыбей,

Так, к острову тому, где слаще,

Отличительная особенность лирики — неповторимая поэтическая интонация, создаваемая искусным использованием пауз, дроблением лирического потока на выразительные самостоятельные отрезки, варьированием темпа и громкости речи. Паузы передаются с помощью многочисленных многоточий и точки с запятой. Кроме того, выделению ключевых слов способствуют «неправильные» с точки зрения традиции переносы, которые нередко дробят слова и фразы, усиливая и без того напряженную эмоциональность:

На расставили, рассадили,

Чтобы тихо себя вели

По двум разным концам земли.

(Расстояние, версты, мили! 1925)

Марина Цветаева, оставаясь верной себе, будучи свободной от каких-то внешних влияний, интеллектуального давления, от подчинения всяким авторитетам, находилась в постоянном поиске, в состоянии чуткого, мучительного осмысления мира. К открытию великих тайн мира она шла, следуя нравственной интуиции и чутью поэта-романтика. Поэтому ее стихи и стали «свидетелями живыми» пережитого, храня подлинные черты бытия человеческого, бытия исторического.